Путешествия. О русском варианте. Удивительное чтение.

Я всё читаю «Былое и думы». И отмечаю, что у Герцена столько — много-много — раз упоминается слово «дверь», это, прям-таки, образ какой-то. Ещё удивляюсь (сама себе), насколько волнует меня рассказанное им. Столько параллелей! Сейчас вот зависла на теме, как его молодого (и его товарищей по несчастью состоять в «вольномыслящем кружке») содержали в «тюрьме», как их приговорили, как они переживали…
______
Но тут будет о другом. «Отъезжать внутренне»! О путешествиях рассуждает Герцен (судьба когорого ой какая интересная!) 150 лет тому назад:

«Есть люди, предпочитающие отъезжать внутренно: кто при помощи сильной фантазии и отвлекаемости от окружающего — на это надобно особое помазание, близкое к гениальности и безумию, — кто при помощи опиума или алкоголя. Русские, например, пьют запоем неделю-другую, потом возвращаются ко дворам и делам. Я предпочитаю передвижение всего тела передвижению мозга и кружение по свету — кружению, головы. Может, оттого, что у меня похмелье тяжело. Так рассуждал я 4 октября 1866 в небольшой комнате дрянной гостиницы на берегу Невшательского озера, в которой чувствовал себя как дома, как будто в ней жил всю жизнь».

Ну почему, почему же этот незаконнорожденный сын русского помещика и немки с придуманной отцом фамилией (считайте, ник-нейм), означающей «Сердца» («херц/герц» в немецком — сердце, а «херцен/герцен» — сердца), довольно трагично намудрившего (!) с жёнами (а, следственно, и с детьми), за четыре года до смерти чувствует себя в «дрянной» швейцарской гостиннице «как дома»???

И потом пишет такое вот (ишь ты, скучно ему — знали бы вы семейную «небывалую» историю… но тут не об этом!) про немецкую Швейцарию, Италию и русских путешественников (цитирую восьмую часть «Былого и дум» Герцена, отдельные отрывки из главы с многоговорящим названием «Без связи» (с подзаголовком «Отрывки из путешествия»):

«Базель.
Рейн — естественная граница, ничего не отделяющая,  но  разделяющая  на две части Базель, что не мешает нисколько невыразимой  скуке  обеих сторонТройная скука налегла здесь на  все: немецкая,  купеческая  и  швейцарская. Ничего нет удивительного,  что  единственное  художественное произведение, выдуманное  в  Базеле,  представляет пляску умирающих  со  смертью,  кроме мертвых, здесь никто не веселится,  хотя  немецкое  общество  сильно  любит музыку, но тоже очень серьезную и высшую.
Город транзитный — все проезжают по нем  и  никто  не останавливается, кроме комиссионеров и ломовых извозчиков высшего порядка.
Жить в Базеле, без особой любви к деньгам, нельзя. Впрочем,  вообще в швейцарских городах жить скучно, да и не в  одних  швейцарских,  а  во  всех небольших городах. «Чудесный город Флоренция, —  говорит  Бакунин,  —  точно прекрасная конфета… ешь — не нарадуешься — а через неделю нам все  сладкое смертельно надоедает«. Это совершенно верно, что же и говорить после этого о швейцарских городах? Прежде было покойно и хорошо на берегу Лемана; но с тех пор, как от Вевея до Вето все застроили подмосковными и в них выселились из России целые дворянские семьи, исхудалые от несчастия  19  февраля  1861,  — нашему брату там не рука.

Лозанна (и Женева).
Я в Лозанне проездом. В Лозанне все проездом, кроме аборигенов. Я в Лозанне посторонние  не  живут, несмотря  ни  на  ее  удивительные окрестности… Живут туристы только в Женеве.
Мысль о ней для меня неразрывна с  мыслью  о  самом холодном  и  сухом великом человеке и о самом холодном и сухом ветре — о Кальвине и о бизе (северный ветер).  Я обоих терпеть не могу.
И ведь в каждом женевце осталось что-то от бизы и от Кальвина,  которые дули на него духовно и телесно со дня рождения, со дня зачатия и даже прежде — один из гор, другой из молитвенников.
Действительно,  след  этих  двух  простуд,  с  разными пограничными  и чересполосными оттенками: савойскими, валлийскими, пуще всего французскими — составляет основной характер женевца — хороший,  но  не  то,  чтоб особенно приятный.
Впрочем, я теперь описываю путевые впечатления, — а в Женеве — я  живу. Об ней я буду писать, отойдя на артистическое расстояние

…В Фрибург я приехал часов в десять вечера… прямо  к Zahringhof’y. Тот же хозяин, в черной бархатной скуфье, который встречал меня в 1851 году, с   тем    же правильным    и    высокомерно-учтивым    лицом русского обер-церемониймейстера  или  английского швейцара,  подошел  к  омнибусу  и поздравил нас с приездам.

…И столовая та же, те же складные четырехугольные диванчики,  обитые красным бархатом. Четырнадцать лет прошли перед Фрибургом, как четырнадцать дней!  Та же гордость кафедральным органом, та же гордость цепным мостом.

Веяние нового духа, беспокойного, меняющего  стены, разбрасывающегося, поднятого эквинокциальными бурями 1848 года  —  мало коснулось городов, стоящих  в нравственной  и  физической  стороне,  вроде иезуитского Фрибурга  и  пиетистического  Невшателя. Города  эти  тоже  двигались,   но черепашьим шагом, стали лучше — но нам кажутся отсталыми  в  своей каменной одежде, сшитой не по моде… А ведь многое в прежней  жизни  было  недурно, прочнее, удобнее — она была лучше разочтена для малого  числа  избранных,  и именно поэтому не соответствует огромному числу вновь приглашенных —  далеко не так избалованных и не так трудных во вкусе.
Конечно, при современном состоянии техники, при ежедневных  открытиях, при облегчении средств можно было  устроить  привольно  и  просторно  новую жизнь. Но западный человек, владеющий местом, довольствуется  малым.  Вообще на него наклепали, и, главное, наклепал он сам — то пристрастие к  комфорту и ту избалованность, о которой говорят. Все это у него риторика и фраза, как и все прочее, — были же у него свободные учреждения без свободы,  отчего  же не иметь блестящей обстановки для жизни узкой и неуклюжей. Есть  исключения.

…У «буржуа» мало смысла  широко  воспользоваться накопленными капиталами. Привычка прежней узкой, наследственной, скупой  жизни  осталась.
Он, пожалуй, и тратит большие деньги, но  не  на  то, что надобно. Поколение, прошедшее прилавком, усвоило себе не те размеры, не те  планы,  в которых привольно, и не может от них отстать. У них все  делается  будто на продажу, и они, естественно, имеют в виду как можно большую выгоду, барыш и казовый сонец. «Проприетер» инстинктивно  уменьшает  размер комнат   и увеличивает их число, не зная почему делает небольшие окны, низкие  потолки; он пользуется каждым углом, чтоб вырвать его у жильца  или  у  своей  семьи.
Угол этот ему не нужен, но на всякий случай — он его отнимает у кого-нибудь. Он с особенным удовольствием устроивает две  неудобных  кухни  вместо одной порядочной,  устроивает  мансарду  для  горничной, в  которой   нельзя   ни работать,  ни  повернуться,  но зато  сыро.  За  эту  экономию  света-   и пространства он украшает фасад, грузит мебелью гостиную и устроивает перед домом цветник с фонтаном — наказание детям, нянькам, собакам и наемщикам.

Чего не испортило скряжничество,  то  доделывает нерасторопность  ума. Наука, прорезывающая мутный пруд обыденной жизни, не мешаясь с ней,  бросает направо и налево свои богатства, но их не умеют удить мелкие лодочники.  Вся польза идет гуртовщикам и ценится каплями для других, гуртовщики меняют  шар земной, а частная жизнь тащится возле их паровозов  в  старой колымаге,  на своих клячах… Камин, который бы не дымился, — мечта;  мне  один  женевский хозяин успокоительно говорил: «Камин этот только  дымит  в бизу»,  то  есть именно тогда, когда всего больше  надобно топить,  и  эта  биза  как  будто случайность или новое изобретение,  как  будто  она  не  дула  до рождения Кальвина и не будет дуть после смерти Фази. Во всей Европе, не  исключая  ни Испании, ни Италии, надобно, вступая в  зиму,  писать  свое  завещание,  как писали его прежде, отправляясь из Парижа в  Марсель,  и  в половине апреля служить молебен Иверской божией матери.
Скажи эти люди, что они не  занимаются  суетой суетствий,  что  у  них другого дела много, я им прощу и дымящиеся камины,  и  замки,  которые разом отворяют дверь, и кровь, и вонь в сенях и прочее, но спрошу, в чем их дело, в чем их высшие интересы? Их  нет…  они  только выставляют  их  для скрытия невообразимой пустоты и бессмыслия…

В  средние  века  люди  жили  наисквернейшим  образом  и тратились  на совершенно ненужные и не идущие к удобствам постройки. Но  средние  века  не толковали о страсти к удобствам — напротив, чем неудобнее шла их жизнь,  тем она ближе была к их идеалу, их роскошь была в благолепии дома божия  и  дома общинного, и там они  уж не  скупились,  не  жались.  Рыцарь  строил тогда крепость, а не  дворец,  и  выбирал  не  наиудобнейшую  дорогу  для нее,  а неприступную скалу. Теперь  защищаться  не  от кого,  в  спасение  души  от украшения церквей никто не верит; от форума и ратуши, от оппозиции  и клуба мирный гражданин порядка отстал; страсти и фанатизмы, религии и  героизмы  — все  это уступило  место  материальному благосостоянию,  а  оно-то  и   не устроилось.
Для меня во всем этом есть что-то печальное, трагическое —  точно  этот мир живет кой-как в ожидании, что земля расступится под ногами,  и  ищет не устроиться, а забыться. Я это вижу не только в озабоченных морщинах, но и  в боязни перед серьезной мыслью,  в  отвращении  от  всякого  разбора своего положенья, в судорожной жажде недосуга, внешней рассеянности. Старики готовы играть в игрушки, «лишь бы дело не шло на ум«.

Модный оттягивающий пластырь — всемирные выставки. Пластырь  и  болезнь вместе,  какая-то перемежающаяся  лихорадка  с  переменными центрами. Все несется, плывет, идет, летит, тратится, домогается,  глядитустает, живет еще неудобнее, чтоб следить за успехом — чего?  Ну  так,  за успехами.  Как будто в три-четыре года может быть такой прогресс во  всем,  как  будто  при железных дорогах такая  крайность  возить  из  угла  в  угол  домы, машины, конюшни, пушки, чуть не сады и огороды
…Ну, а выставки надоедят — примутся  за  войну,  начнут рассеиваться грудами трупов, лишь бы не видеть каких-то черных точек на небосклоне».

Каков критик, а?

И малые городки ему — фи, и прогресс с выставками негож, и буржуа неправильно свои деньги тратит.

Он язвителен, оказывается.

«…о наших милых соотечественниках.  Их  везде много, особенно в хороших отелях.
Узнавать русских все еще так же легко, как и прежде. Давно  отмеченные зоологические  признаки  не   совсем  стерлись   при   сильном   увеличении путешественников. Русские говорят громко там, где  другие  говорят  тихо,  и совсем не говорят там, где  другие  говорят  громко.  Они смеются  вслух  и рассказывают шепотом смешные вещи; они скоро знакомятся с гарсонами и туго — с соседями, они едят с ножа, военные похожи на немцев, но отличаются от  них особенно дерзким затылком. с оригинальной щетинкой, дамы  поражают  костюмом на железных дорогах и пароходах…»

Глава, названная «БОЛТОВНЯ С ДОРОГИ И РОДИНА В БУФЕТЕ» — о русских.

«…Иду в кафе, беру бумагу и  начинаю  писать, не зная вовсе, что напишу… Описание гор  и  пропастей, цветущих лугов  и голых гранитов — все это есть в гиде… Лучше посплетничатьСплетни — отдых разговора, его десерт, его соя, одни идеалисты и абстрактные люди  не любят сплетней… Но о ком сплетничать?.. Разумеется, о предмете,  самом  близком нашему патриотическому сердцу, — о наших милых соотечественниках.  Их  везде много, особенно в хороших отелях.
Узнавать русских все еще так же легко, как и прежде. Давно  отмеченные зоологические  признаки  не   совсем  стерлись   при   сильном   увеличении путешественников. Русские говорят громко там, где  другие  говорят  тихо,  и совсем не говорят там, где  другие  говорят  громко.  Они смеются  вслух  и рассказывают шепотом смешные вещи; они скоро знакомятся с гарсонами и туго — с соседями, они едят с ножа, военные похожи на немцев, но отличаются от  них особенно дерзким затылком. с оригинальной щетинкой, дамы  поражают  костюмом на железных дорогах и пароходах так, как англичанки за table  d’hote’oм и проч».

Об Италии и её городах.

«…Архитектуральный, монументальный характер итальянских городов, рядом с их запущенностью, под конец надоедает. Современный человек в них не дома, а в неудобной ложе театра, на сцене которого поставлены величественные декорации.
Жизнь в них не уравновесилась, не проста и не удобна.  Тон поднят,  во всем декламация, и декламация итальянская (кто  слыхал  чтение  Данта,  тот знает ее). Во всем та натянутость,  которая  бывала  в  ходу  у  московских философов и немецких ученых художников…  Хроническая восторженность  утомляет, сердит.
Человеку  не  всегда  хочется  удивляться,  возвышаться душой,  иметь тугенды, быть тронутым и носиться мыслью  далеко  в  былом,  а  Италия  не спускает с известного диапазона и беспрестанно напоминает, что ее улица  не просто улица, а что она памятник, что  по  ее площадям  не  только  надобно ходить, но должно их изучать.
Вместе с тем все особенно изящное и великое в Италии (а может, и везде) граничит с безумием и нелепостью — по крайней мере напоминает малолетство…
Piazza Signoria, это детская флорентийского народа —  дедушка  Бонарроти  и дядюшка Челлини надарили  ему мраморных  и  бронзовых  игрушек,  а  он  их расставил зря на площади, где столько раз лилась кровь и решалась его судьба — без малейшего отношения к Давиду или Персею… Город в воде,  так  что  по улицам могут гулять ерши и окуни… Город  из  каменных  щелей,  — так  что надобно быть мокрицей иди ящерицей, чтоб ползать и бегать по узенькому  дну, между утесами, составленными  из  дворцов…  А  тут  Беловежская пуща  из мрамора. Какая голова смела создать чертеж этого каменного леса, называемого Миланским собором,  эту  гору  сталактитов?  Какая  голова имела  дерзость привести в исполнение сон безумного зодчего… и кто дал  деньги,  огромные, невероятные деньги!

Люди только жертвуют на ненужное. Им  всего  дороже их  фантастические цели. Дороже  насущного  хлеба, дороже  своей  корысти.  В  эгоизм  надобно воспитаться так же, как в гуманность.  А  фантазия  уносит  без воепнтанья, увлекает без рассуждений. Века веры были веками чудес.

Город поновее, поменее исторический и декоративный — Турин. Так и обдает своей прозой. Да, а жить в нем легче — именно потому, что он просто  город,  город не в собственное свое воспоминание, а для обыденной жизни, для настоящего, в нем улицы не представляют археологического  музея,  не  напоминают  на каждом шагу memento mori…»

Согласна с последней характеристикой «для обыйденной жизни»это и про Дюссельдорф, «жить в нём легче«!

Об авторе Татьяна*Schön

автор журнал про Про*Дюссельдорф.
Запись опубликована в рубрике Умно+Мысли+Книги с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>